Дайку

Мой дед не любил рассказывать о прошлом. 
Строго говоря, он вообще был не любитель гонять ветер попусту, да и я был общепризнанным уродом в нашей семье. Прошлое, однако, вызывало у него отдельное, яростное неудовлетворение, нехарактерное для сдержанного человека. Всё что я знал - что когда-то давно он когда-то бывал в Китае, привез оттуда несколько этнических мелочей, давно ушедших по рукам, и что визит этот оставил у него неизгладимые впечатления. Буквально.

В ноябре, когда дед заготавливал дрова, ему прихватило спину. Обычное дело для человека в его возрасте. Однако день передышки превратился в неделю, потом во вторую. Дед потерял интерес к происходящему, стал отказываться от еды, истончался и угасал. 
Стало понятно, что он больше не встанет, и вереницей к нему потянулись ближние и дальние родственники. Официально - зафиксировать своё почтение. Взаправду - поглазеть на диковинку, умирающего человека, как глазеют на жирафа в зоопарке.
Ну а как еще. Двадцать, тридцать лет от тебя ни слова, ни известия, и в последние дни ты появляешься на пороге - я ваш деверь золовки Петя, здрасьте.

Я считал, что если при жизни и каком-никаком благе человека для тебя не существовало, то в горе и печали должно быть так же. Это было справедливо.
Тем не менее, когда поток страждущих прикоснуться к мощам поиссяк, мне передали, что дед захотел увидеть именно меня. Настаивал.

В комнате, несмотря на приотворенную форточку, стоял тот самый стойкий приторный запах, которым пахнут неизлечимо больные или очень-очень ветхие люди. Старик выглядел необычно. Организм его пережевал всё, что только мог, оставив что-то сильно напоминающее скелет, завернутый в мятую папиросную бумагу. Вместе с тем, черты лица, а это было его, знакомое лицо, обострились, как будто выделяя самое нужное. И взгляд запавших водянистых глаз был всё так же осмысленен и сосредоточен.

Я прочистил горло.
- Дед, я, это…
- Знаю. Не важно, - перебил меня он, - Закрой дверь и сядь. Я должен тебе кое-что рассказать.
Так я и поступил.
Терпеливо дождавшись, пока я устроюсь в кресле, дед продолжил.
- Некому, знаешь. Батя твой как вата. Несыть эта вся. Ты злой. Молодой. Может поймешь. Нет - запомнишь. Так надо.
Он кашлянул. Звук был похож на то как лопается пакет с хлопьями. Заговорил медленно и сознательно.
- В Китай я попал в 43ем. Тогда уже села были из баб да стариков. Повезло, говорили, на восток, а не наоборот.
Наши догадывались, что и там не все тихо. Вот и послали. Меня бумажку подписывать. И парня со мной. Разведчик он был или кто, не знаю. Мы там неделю должны были быть всего. Я, что, печать поставить, по кабакам походить, рис понюхать. Всё одно - не окоп. Красиво там было. Не родное. Но красиво. 
А девки. Я бабку твою, Катерину, уже тогда присмотрел. Те чертовки. Чуть не передумал. Был бы ты китайчонком.

Вот и тогда я о девках и бамбуках замечтался, тут-то меня и взяли. Солдатика этого, как же его… чёрт, не помню, его прямо в номере. Я тогда такого не видел еще. Слышал. Но так чтобы потроха по кровати, не видал. Я же не понял ничего. Меня пинками по лестнице, а я не понимаю. Думал из-за этого ребятенка. Эти желтые и те желтые, кто ж разберет.
В грязь положили. Документы нашли. Ли, который заселял нас, верещит что-то этому, офицеру. Тот послушал, махнул, меня в кузов закинули и всего.
Приехали, переводчика привели. Спокойный, уверенный. Вопросы задавал. Сначала по делу, зачем явился, кто такой. Потом остальные. За сколько стометровку бегаю. Чем болел. Чем в детстве увлекался. Я - честно, бегал плохо, болел как все, ветрянкой да корью. Энтомологом хотел стать.
Он, когда про энтомолога услышал, завелся весь. И этот, которому переводил, тоже. Начали про гнус всякий спрашивать. Сидор, точно, Сидор в номере, китаец этот в хляби, а я сижу и про долгоносиков беседую. И всё вроде спокойно.
Договорили. Переводчик мне улыбнулся еще, помню. Сказал, что я на хорошем счету, буду отдельно от всех.

Дед замолчал, как будто задумался. А потом, невпопад.
- Знаешь, они ведь с людьми страшное делали. Вот эти, спокойные. Детей резали живьем. Женщин жгли. Медленно. Долго. Изучали. Мы для них и не люди были. Марута. Марута. Чурки.
Но это ты в журналах прочитаешь. Я тебе про хороший счет.
Есть такое насекомое, я знаю - изумрудная оса. Мерзкая дрянь. Личинки откладывает в живых тараканов, а те потом наружу прогрызаются. Но то жучки. Эти то ли нашли, то ли вывели породу, которая на всем так. На собаках. На коровах. На чурках.
Я, когда первый раз увидел, блевал. Блевал пока было чем. И потом блевал. Девка, молодая, моложе тебя. Как решето. Руки-ноги-тело - сито. Из каждой дырки по червю торчит. Как мох. Как морковка на терке. А она улыбается. Говорит что-то. Мне потом рассказали, что оса эта ядом сначала травит. Становится не больно, не страшно. До конца в сознании.
Вот из-за яда-то они и возились. Каких солдат можно понаделать, ничем не возьмешь. Если бы только подольше. Всё для победы.

Дед опять затих. Мне казалось, что ему всё труднее говорить.
- Я там два года был. Пойми, два года. Дайку. Плотник. Хороший счет. Мне мразь эта в очках руку жала, а я радовался, что день прошел. Никому не говорил. Даже потом. Не спрашивали. Не сказал бы. Нет. Сидор. Ли. Девка. Не помню всех. Пойми, у них полу.

Стало очень тихо. Только через несколько секунд я понял, что старик не дышит. В ступоре, я подошел к кровати. Протянул ладонь, чтобы закрыть глаза, как это делают в кино. И тут мне показалось, что он моргнул.
Нет, не так. Сквозь пленку майонеза белка что-то всплывало. Вся натянутая вокруг костей кожа зашевелилась. Шарики надувались и лопались пупырчатой пленкой, а из мокрых красных отверстий, перебирая лапками, лезли десятки взрослых ос ярко-зеленого цвета.

19.10.2015